Между своими и чужими

Нина Алпатова

Профессор, доктор философских наук, кандидат искусствоведения, член Союза композиторов Елена Бурлина работает в Самаре. А ее постоянное местожительство - немецкий Дюссельдорф. Два города, две страны, две культуры представляют для профессора не только сферу научных интересов, но и мир личной жизни

Фото: Игорь Казановский

В Самаре, при поддержке созданной в этом году ассоциации "Самарский национальный университет", вышла объемная книга "Межкультурная коммуникация. Толерантность. Избранные статьи, исследования, проекты. 19972007". Ох, как редко приходится держать в руках книгу отнюдь не популярного жанра, изданную местным издательством не на дешевой газетной бумаге. Оформленная достойно и со вкусом, она обладает тем самым твердым переплетом, который у поколения ИТ, приспособившегося читать с экрана, вызывают ассоциацию не иначе как с фолиантом.

Автор книги - Елена Бурлина. Это имя в научной, творческой, художественной среде не только Самары в 1980е годы было своего рода эталоном культурного человека. И определялось это не столько ее масштабными знаниями в разных сферах, сколько точным попаданием жизни в определение культуры как перманентного процесса, а не застывшей формы. Что выражалось в недамской работоспособности Бурлиной: в 42 года она уже защитила докторскую диссертацию и, кроме науки и педагогики, успевала писать свежим, легким, без тяжеловесной академичности языком статьи в сборники, специализированные издания и массовые газеты. А ведь львиная доля времени уходила на занятия со студентами. Поэтому с Бурлиной той поры вполне можно было написать картину: лето, жара, пляж, народ плещется в речной водице, а дама в купальнике, загорая, читает, что­то пишет в толстой тетради, снова читает… Так проходил у нее отпуск в деревне на Волге.

Cтуденты профессора Бурлиной писали научные работы о "пивном короле", футболе и самарском модерне. Какие темы на очереди?

В 1995 году знающие Елену провожали ее, либо понимающе прищурив глаза мол, рухнули все же бастионы самарского идеализма перед натиском западного материального благополучия, либо в ужасе свои глаза округляя: гуманитарию уезжать навсегда в европейскую страну - значит обречь себя на безработицу. А Бурлина уезжала. В Германию, куда пригласили работать по контракту ее мужа. Но провожали, как будто в неизвестность и без надежды на возвращение.

И вот - новая книга Елены Бурлиной с четкими временными координатами в подзаголовке: 1997-2007 - годы, прожитые в Германии. Хотя не только там, потому что, как сама она говорит, жила "между Самарой и Дюссельдорфом" (приезжала в город на Волге регулярно). Эти поездки продолжаются и сейчас, только в обратном направлении: из Самары, где Елена Яковлевна снова преподает, в Дюссельдорф, жителем которого остается сама и где ее ждут родные - муж Юлий и семья Шиллингов - дочь Лиза, зять Ян и двухлетний внук Яша-Якоб. Яна, почти не говорящего порусски, и Яшу, первое слово которого было русское "птица", Бурлина - бабушка, теща, доктор философии называет самыми близкими персонами межкультурья. В новой книге о них - буквально пара слов. Хотя, несомненно, семейные межкультурные коммуникации проявились в творчестве автора.

В основу книги положено слово "толерантность", которое, по мнению Бурлиной, на русский язык переводится однобоко. "Толерантность, на мой взгляд, не исчерпывается терпимостью или терпением, замечает она. К тому же значения этого слова на Западе и в России не совпадают. Есть целая гроздь слов с приставкой "со", которые передают смысл толерантности, например, совесть, содействие, сознание". Отсюда и названия глав: "Со­действие" рассказывает о межкультурных проектах, в которых участвовали Самара и Дюссельдорф, "Со­бытие" посвящено "русским жанрам бытия" второй половины позапрошлого века, "Со­знание" о немецких городах, их имидже, антропологии. Герои "Со­вести" "пограничные" художники, опередившие свое время - от Рембрандта до Шостаковича.

Об этой удивительной книге (ее приятно поставить на полке рядом с "Гением места" культового европейского эссеиста Петра Вайля) стоит говорить и говорить. И в неменьшей степени об авторе. Вот почему мы беседуем с Еленой Бурлиной о ее собственном опыте и ощущении пограничного состояния между своим и чужим в мировоззрении, культуре, личностной саморегуляции, о толерантности и покаянии - одного человека и целой нации.

"Собачье сердце". XXI век

- В классическом университете, где философия по определению в почете, вы преподавали 21 год. Потом - почти десяток лет дюссельдорфских каникул, и вот теперь - кафедра в Самарском медуниверситете. Каким образом вы оказались в вузе, где философия - наука далеко не первой потребности?

Приехала в Самару на пару недель и… попала в реанимацию одной из клиник медуниверситета. На собственном опыте убедилась в высочайшем профессионализме профессора Жукова и его коллег, которые меня вернули к жизни. И когда ректор академик Котельников предложил возглавить кафедру, я, как поставленный (в прямом смысле) на ноги пациент, проявила верность и благодарность. Это, конечно, одностороннее объяснение моего решения. Более глубинные причины связаны и с традициями интеллигентности, свойственными нашему вузу, и с тем общим, что объединяет медицину и культуру, философию. И если бы не мои, как вы говорите, дюссельдорфские каникулы, возможно, на что­то в этой связи я не обратила бы внимания.

К примеру, идет переориентация нашего индустриального региона на высокие технологии. Если бы не Германия, вряд ли я стала бы изучать философию и культуру инновационных процессов. А это такая волнующая вещь: ситуация с "Собачьим сердцем" Михаила Булгакова настолько приближается к реальности! Клонирование заманчиво, но нужно понимать, чем оно чревато для социума. Насколько вообще биомедицина правомочна вмешиваться в естественные природные процессы? В Германии различными способами гражданское общество информируется о возможных неприятных последствиях внедрения нанотехнологий и привлекается для контроля за разработками.

- У нас же большинство знает, что нанометр составляет одну миллионную долю миллиметра, и все: ура, даешь нанотехнологии всюду!

Чтобы не пытаться идти своим путем, группа профессоров СамГМУ предприняла поисковый семинар для изучения технопарков биомедицинского направления life science "живых наук", или "наук о жизни", уже созданных в Германии, в земле Северный Рейн­Вестфалия. Немецкий опыт представил те управленческие структуры, которые позволяют быстро внедрять инновационные проекты, сочетая рыночные механизмы с гуманностью и толерантностью. Недавно немецкие ученые приезжали в наш университет. Диалог продолжается не только на словах, но и в виде реальных, уже разработанных самарскими учеными проектов, которые они представили немецким коллегам для ознакомления.

Гамлетовские вопросы

-Это вектор вашей нынешней работы, когда немецкий опыт работает в Самаре. А как вы его обретали в Германии? Если переиначить известную поговорку, не получится ли: что немцу хорошо, то русскому смерть?

В первые же дни жизни в Дюссельдорфе из трамвайного окошка увидела старинное здание, изменила свой маршрут, чтобы узнать, что в нем. И с тех пор не порываю с ним связи. Это - театральный музей­архив. В нем можно узнать о великом немецком актере Густаве Грюндгенсе. "Это наш Качалов", говорят о нем немцы. "Мефисто" Гамлет, как звали Грюндгенса, многих спас в годы нацизма. Трагедия этого немца в том, что он смог сделать это, став директором театра по личному предложению Геринга. Германия - послевоенная, послефашистская - так и не простила ему этого шага. В сознании немецкого народа есть Грюндгенс - великий актер, и Грюндгенс - коллаборационист. Идею покаяния за нацизм можно считать национальной идеей Германии. Она с немецкой педантичностью вживляется в сознание каждого поколения еще в школе. Три послевоенных поколения воспитаны с чувством коллективной вины за содеянное фашизмом. И невольно приходят в голову параллели с нашим сознанием, когда буквально каждое десятилетие происходит переоценка ценностей и преступлений прошлого.

Эта тема меня и сейчас волнует, как будто я только вчера узнала, например, и такой факт. Нацистская верхушка не могла убрать из школьных учебников имя Генриха Гейне, которого ненавидела за его свободолюбие, потому что вся Германия говорила на языке своего великого соотечественника. Под его стихами ставился гриф "автор неизвестен". После Второй мировой, конечно, Гейне был восстановлен в авторских правах. Но немцы хотели покаяться и перед поэтом, который жил в XIX веке, не был их современником. В начале 1960х в Дюссельдорфе, где родился Гейне, главная улица была названа его именем, и университет - тоже. Нация просила прощения за позор, можно сказать, чисто литературный. Пережив катарсис, Германия, ее народ стали сильнее, красивее.

Единая страна

- Можем ли мы вписаться в эту чужую и, судя по тому, что вы рассказали, чуждую нам культуру? Нужно ли нам это или следует лелеять в себе русскость и тем утешаться?

В 1995 году я еще в Самаре написала книгу "Город Страна Планета. Модели гуманизма в художественной культуре". Она как раз об этом. В Западной Европе, начиная с эпохи Просвещения, культурное развитие шло из городов. Город рождает гражданское сознание и свою культуру. Русский социолог Вячеслав Глазычев вбросил в общество такой эпатажный тезис: в России вообще нет городов! А если рассуждать без комплексов мы готовы умереть за Россию, если будут нарушены ее территориальные границы, но при этом люди в одном населенном пункте абсолютно равнодушны к жизни соседнего.

В России трудно организовать народ на уборку мусора на улицах, но на защиту Родины он встанет стеной. Россия воспринимается как единая страна. И город как социокультурная категория, и страна (Европа или Россия) находятся в пространстве планетарной культуры. Россия не может существовать отдельно от Европы. И - наоборот.

Поэтому нам необходимы межкультурные коммуникации. Через них происходит и адаптация к иному мировосприятию, и сохраняется национальная специфика. Потеря специфики - как потеря иммунитета. Если продолжить сравнения в медицинских терминах, без родного языка самоидентификация человека умирает, как от плевка. Психологи утверждают, что человек тогда адекватен, когда он не боится отвечать на вопросы о своей национально­культурной идентичности.

- Ну, с этим у нас все в порядке. По крайней мере дома, на родной земле комплексами не страдаем. Да и где угодно можем постоять за себя, если надо. Так чего же нам, с нашей самоидентификацией, не хватает в жизни?

Мы живем в мире неоспоримой повседневности: утром - кофе, в обед - пицца, летом - отпуск, каждый день - автомобиль. А если возвести эту неоспоримую повседневность в философский жанр, доступный и громкоговорящий для широкой публики? Речь идет о немецком плакате, формирующем повседневную психологию поведения в социуме. Он был создан в конце 1960х годов во Франкфурте­наМайне и публикуется сегодня в немецких учебниках, представлен даже на уличных рекламных тумбах. В нем есть открытое просветительство и скрытая ирония. Для нынешней России он может быть слегка изменен. Но, прочитав его считанные строки (см. на плашке), разве сложно ответить, что необходимо человеку в эпоху глобализации? Конечно, толерантность.