Большая селекция

Наталия Курчатова

Самая пафосная литературная премия России пока ничем не подтвердила опасений тех, кто видел в ней "инструмент власти". Но мельницы государства мелют почти так же неторопливо, как мельницы богов

Иллюстрация: Кирилл Рубцов

На будущей неделе, 22 ноября, в Доме Пашкова во второй раз распределят пять с половиной премиальных миллионов "Большой книги". Литературная премия, которую учредители без ложной скромности именуют "национальной", а вредные критики - "гламурной" и "премией культурного и финансового истеблишмента", вручается по результатам голосования специально созданной Литературной академии. Академия насчитывает что-то около ста человек - как "профессиональных читателей", так и попросту видных участников общественного процесса. Говорят, впрочем, что в прошлом году голосовали не все, кто-то заленился, кому-то не досталось книжек... Но это, скорее, милая примета национального колорита, чуть снижающая концентрацию пафоса.

Напомним, что первая "Большая книга" вроде как обманула тревожные прогнозы насчет того, что под видом поощрения современной отечественной словесности будет проводиться последовательный госзаказ на литературу идеологически верную, благонадежную, державную. В прошлом году главный приз унес Дмитрий Быков - за биографию Пастернака, второй и третий достались Александру Кабакову и Михаилу Шишкину, специальная премия "За достоинство" - Науму Коржавину.

Весьма пестрая, и с точки зрения идеологии в том числе, лауреатская мозаика позволила комментаторам придраться разве что к стилистике церемонии и чрезмерной надутости щек новой окололитературной институции. При этом практически незамеченной осталась та деталь, что ежегодная премия - проект с отсроченным воздействием, попросту, если какая-то последовательная политика и будет проводиться, то результаты ее будут видны не сейчас и даже не завтра. Осмысленный идеологический заказ в наше время - это не авральное конструирование литературных франкенштейнов, а кропотливая селекция. Прошли те времена, когда "правильные" книги создавались по звонку из высокого кабинета; пожелай сейчас кто-нибудь прикормить литературу, гораздо целесообразнее ему будет руководствоваться моделированием рыночных механизмов, инвестируя финансовые средства в желательные тенденции и общественное внимание, а нежелательные попросту замалчивая.

То, что "культурный и финансовый истеблишмент" проводит подобную селекцию, как и то, что премия "Большая книга" является ее, этой селекции, инструментом, думаю, сомнению не подлежит. Другое дело, что ничего страшного и противоестественного в этом факте нет - на то и власть, чтобы пытаться управлять, воздействовать на все без исключения формы общественной жизни; возмущаться этим - все равно что злиться на сотрудника ГИБДД за то, что он стоит на дороге и машет полосатой палочкой. То есть возмущаться можно, но тогда лучше и за руль не садиться. Иными словами, строить свое индивидуальное бытие, сводя контакты с социумом к минимуму, идти путем одиноким и независимым, читай маргинальным, для литератора - осмысленно исключить для себя саму возможность получения бонусов в виде подобных премий или иных форм господдержки. Достойная и, главное, последовательная позиция, в истории немало тому примеров.

Что же касается авторов, для которых линия художник-власть является напряженно-принципиальной (а это часто вопрос даже не социальной, но творческой профориентации), то для них важным кажется другой момент - будет ли государственная селекция скорее положительной или скорее отрицательной, то есть будет она ущемлять или, наоборот, поддерживать те ценности, которые в писательском деле никак нельзя признать маргинальными. А именно - талант, порядочность, стремление к правде.

Как бы то ни было, по нынешнему, как и по прошлогоднему шорт-листу направление селекции если и можно вычислить, то с изрядной долей погрешности - дело это небыстрое, как уже говорилось. Поэтому попробуем попросту бегло обозреть книги, участвующие в забеге.

В нынешних "больших гонках" два безусловных фаворита. Это Людмила Улицкая с документальным романом "Даниэль Штайн, переводчик" и Виктор Пелевин с очередным психоделическим трипом из жизни современной России "Ампир V".

Улицкая в прошлом году внезапно поторопилась опубликовать результат многолетних изысканий - история жизни еврейского толмача и католического пастора Даниэля, героя щедрого на кровавые тектонические сдвиги двадцатого века, получила однозначный вотум доверия у читателей и столь же единодушно была ощипана критикой за "непропеченность" материала. Балансирующий между биографической прозой и прозой как таковой роман и впрямь чрезвычайно выигрывает за счет нравственной красоты и обаяния главного героя; другое дело, можно ли счесть это творческой заслугой автора. Как бы то ни было, в шорт-листе "Большой книги" Улицкая выступает как адепт гуманизма, провозвестник эры милосердия и других непререкаемых человеческих ценностей. Это заранее располагает, хотя литературные достоинства книги небезусловны.

Виктор Пелевин - фаворит скорее "по совокупности". Долгое время фигура номер раз на литературном небосклоне, Пелевин в "Ампире V" не сказал, в общем, ничего для себя принципиально нового - философская виньетка инь-ян вокруг "гламура и дискурса" в присущей автору манере высветила очередную неприятную сторону современной русской жизни, а в литературном контексте в немалой степени сыграла на руку многочисленным рыбкам-прилипалам вроде Минаева, задним числом легализовав их писания. Безусловно, Пелевин заслуживает премии по меньшей мере как перворазработчик нефтяного прииска "новой русской жизни", как автор, оказавший самое ощутимое влияние на толкование современной истории (а значит, и на саму историю - как известно, любое толкование истории, особенно такого порядка и уровня одаренности, порождает новый ее вариант). Признание истеблишмента в этом случае означает многое; попросту говоря, оно означает признание объективной реальности, как бы странно это ни звучало по отношению к Пелевину, которого председатель жюри Владимир Маканин уже записал в авторы жанра фэнтези. Но какая реальность, такой и жанр, "посмотри в глаза чудовищ".

Роман прошлогоднего лауреата Дмитрия Быкова "ЖД" проходит по стремительно выходящему из моды разряду антиутопий; книга, которую автор сам охарактеризовал как главную в своей писательской биографии, повествует о вековом разладе между "хазарами"-либералами и "варягами"-державниками на многострадальной русской земле. Закваска "ЖД" - не иначе как для "национального" романа: полнокровного, как сам Быков, велеречивого и временами очень едкого. Несмотря на очевидную условность расклада, видно, что Быков вложил в него и тяжкие раздумья "о судьбах", и "кровь сердца" пожертвовал... Беда романа, однако, в том, что он появился с небольшим, но сильно отрицательно сказавшимся на конъюнктуре опозданием, да и после прошлогоднего триумфа повторное попадание в воронку "Большой книги" для Быкова вряд ли возможно. Впрочем, не сомневаюсь, что крови у Быкова еще осталось предостаточно - не на один роман хватит.

К антиутопиям можно отнести и цикл "классика тюменской литературы" Виктора Строгальщикова - романы "Слой", "Край", "Стыд". В отличие от Быкова это в большей степени "литература людей", чем "литература идей". Журналист Строгальщиков яростно нападает на бесстыдные рыночные механизмы, по капле выдавливающие из человека все хорошее, а вместо "крови сердца" пускающие по жилам нефтяные потоки, стремительно преобразующиеся в денежные. Несмотря на кажущуюся беспросветность живописуемой реальности, Строгальщиков скорее апологет, чем критик державности, именно в сильной идеологии он видит спасение от химер первоначального накопления капитала. Пожалуй, цикл Строгальщикова, при всей критичности авторской позиции, - наиболее четкое литературное высказывание в пользу легализации нынешнего властного курса.

Очень разные варианты "камерной" литературы о человеческих, а не глобальных проблемах - книги Дины Рубиной, Александра Иличевского, Игоря Сахновского и Алексея Слаповского. Сахновский и Слаповский, каждый на свой лад, разворачивают историю обычного человека, ставшего носителем необычных качеств. У Сахновского ("Человек, который знал все") герой внезапно получает способность беспрепятственно пронизать мыслью ноосферу, у Слаповского ("Синдром Феникса") - раз за разом терять память и активизировать в себе скрытые знания и навыки, то есть рождаться заново. Дина Рубина написала чудесной изобразительной силы ретророман об ушедшем Ташкенте, а Александр Иличевский исследовал внутренний мир бомжа и одновременно метафизические просторы Родины.

Эта категория текстов, как составляющая самое тело любой национальной литературы, безусловно, заслуживает поощрения, хотя тонкая игра приоритетов возможна и здесь. Мне симпатичнее линии Рубиной и Иличевского, как более трудные и глубокие в разработке.

Последняя номинация - остропопулярная теперь (не без влияния эффекта расходящихся кругов от быковского "Пастернака") биографическая проза. Формальная разница между жизнеописаниями Алексея Толстого пера Алексея Варламова и книгой критика Льва Данилкина об Александре Проханове очевидна; первая - о человеке неоднозначном, но мертвом и классике, вторая - о столь же неоднозначном, но живом и нашем современнике.

Фундаментальное исследование Варламова хорошо всем, в том числе и тем, что наводит на прямые аналогии с прошлогодним "Пастернаком". При всей разноплановости героев (один - великий поэт, нобелиат и человек совести и пути, второй - советский граф, "красный шут") едва ли не центральная оппозиция в жизни обоих - та самая сакраментальная линия художник-власть. Появление два года подряд в шорт-листе именно этих биографий наводит на мысль о чрезвычайной злободневности проблемы.

А ведь и "Человек с яйцом" Данилкина при кажущихся отличиях несет в себе ту же сквозную тему. И присуждение премии любому из этих биографических исследований лишний раз подтвердит предположение о наступлении нового раунда близких контактов однозначного рода между теми, кто пишет, и теми, кто пытается заказывать им словесную музыку.